Don’t Just Do Something, Talk with Slavoj Žižek 10.10.08

The Fall of America, Inc. by Fukuyama 04.10.08

The United States Has Essentially a One-Party System. by Noam Chomsky 10.10.08

Slavoj Zizek What is the question? Radio interview 23.09.08

(18) Наслаждение, доставляемое этим пониманием,— это не что иное, как восприятие красоты, порядка, совершенства. А всякая скорбь содержит нечто беспоря­дочное только в отношении восприятия, тогда как в абсолютной оценке все упорядочено.

(19) Итак, когда нас что-либо не удовлетворяет в ходе вещей, то возникает это из недостатка нашего понимания. Ибо невозможно, чтобы всякий ум все понимал отчетливо, и для наблюдающего только некоторые части целого (преимущественно перед остальными) не может быть видна гармония этого целого.

Вводная часть.

Как указанно в названии, наше исследование будет обращено к тексту Жака Деррида “О грамматологии”(De la grammatologie 1967г.). Причин по которым мы обращаемся к этому тексту несколько: это один из первых текстов подвергающих деконструкции традицию западной метафизики, и, как нам кажется, через него можно просветить некоторые интенции пронзающие все творчество Деррида; грамматология подвергает критике основания структурализма и логоцентризма, предлагает очертить границы этноцентризма философии. (Выражение “западная философия” – оксюморон(масло масленное), философия может быть только западной. Греческое jilosojia на любом языке называется философией.)

В своём исследовании мы будем прочитывать текст “Грамматологии” способом предложенным самим Деррида, а именно: рассматривать первую часть грамматологии в качестве “общего очерка некоторой теоретической схемы(матрицы)”, а “Письмо и различие” и очерк о Руссо[вторая часть грамматологии] в качестве набора иллюстраций. [1]

Нашим главным(возможно и единственным) инструментом будет скурпулезное, внимательное чтение, стремящееся заострить и выявить все углы, трудности, нестыковки и проблемные места текста. Помимо чтения мы будем прибегать к помощи истории философии - философов до и после Деррида. Обращение к филологическим, а точнее этимологическим, штудиям – продиктованно самим материалом, но не является методом или достаточным основанием для исследования. Интерпретация покоящаяся и зависящая от лозунга “язык язычит”(Sprache spricht), останется весьма неполной и недостаточной. Не стоит упускать, что Logoz это также и ложь. (Какие причудливые смыслы вторгаются в первый фрагмент Гераклита: “Этот Логос сущий вечно люди не понимают и прежде, чем выслушать, и выслушав однажды.”)

Жан Бодрийяр(Пароли. 2001г.) в нашем исследовании будет выступать в качестве продолжателя линии деконструкции, а Ганс-Георг Гадамер(Истина и Метод. 1959г.) будет играть роль главного антагониста – квинтесенции логоцентризма, приемника “последнего метафизика” и продолжателя линии Гегеля, аристотелика-герменевта, признающего наличие “одной единственной Истины”. Их тексты будут незримо присутствовать в нашем исследовании.

Цель нашего исследования проследить деконструкцию логоцентризма или метафизики присутствия, представленную в Грамматологии. А также выявить некоторые генетические программы проекта грамматологии, в том числе, показать связь грамматологии и Ницше. Не будем скрывать, первоначальный пафос этой работы был полностью обращен к Ницше, точнее к письму(в том смысле, который Деррида вкладывает в это титул) Ницше – провозгласившему максиму читать текст как текст; но в дальнейшем мы сочли непростительным просматривать линию грамматологии лишь от/после Ницше. Мы просматриваем приемственность альтернативы метафизики на заре философии у досократиков и софистов. Быть может мы пробрались в область совсем мало изведанную, а то и совсем забытую, но не стоит забегать вперед; ведь пока еще неясно, что такое метафизика и зачем ее следует преодолевать.

[Избравши дискурс комментария, наше исследование претендует на перерождение текста внутри комментария. Это является не столько целью или несбыточной мечтой исследования, сколько неустранимым побочным эффектом акта фетишизации Текста в академической среде. Поэтому структурно наш текст будет выглядеть так: a)историко-философско-культурологические предпосылки деконструкции, b)анализ(в буквальном смысле – разложения) текста(грамматологии), c)генетические(в биологическом смысле) связи, предрасположенности и мутации(Ницше и софисты). Ключевым моментом является “пучок субституций” differance(с a), но так как в нашем распоряжении имеется лишь “ранний Деррида”, мы избрали своей жертвой(препарационный corpus) грамматологию.]

Язык/письмо.

Change the language and you change the universe.

(англ. Измени язык и ты изменишь вселенную.)

Marshall McLuhan

С момента размежевания мысли и мифа, вещь(das Ding)[2] все больше и больше теряет наличность своего непосредственного присутствия. “Красивый горшок” Гиппия[3] неуклонно смещается к красивому самому по себе; от вещи к структурам сознания далее, от структур сознания к структурам языка, выговаривающего вещь. Мы не видим вещь, мы о ней говорим, – еще точнее, говорим то, что говорят о ней другие[4]. Таксонометрия языка – критерий ограниченности нашего мира.

Забвение оптикоцентрической метафоры было лишь вопросом времени. Идея(вид) изначально не принадлежала вещи; быть видимым то же самое, что быть умопостигаемым, быть выразимым в языке. Отслоение знака, освобождение знака из означающего[5] в конечном итоге привело к высвобождению знаков к образованию новой знаковой реальности(предметности). Расслоение происходит и на уровне самого языка; эту тенденцию можно проследить по досократическим философам и ранним диалогам Платона[6]. Язык пребывает в первородной неразличимости, он еще не пережил родо-видовой травмы[7]: в нем еще возможены свободные переходы между различными слоями, планами и уровнями; вернее, нет еще никакой логики и граматики которые бы разграничивали язык изнутри. Софист Горгий[8] додумывает и высвобождает все смыслы парменидовского “мыслить – то же быть”, интерпретируя быть во всех смыслах: и как существование(Быть), и как существующее(быть). Свободный дрейф раних диалогов Платона указывает на неоформленость языка. Отсутствует момент центрации и подчинения какому-либо единому смыслу, одной мысли; диалоги напоминают свободный поток речи, собеседники прыгают с темы на тему, – “тотальная тематизация” лишь начинает заявлять о своих правах. Для Сократа нет разницы между прекрасной девушкой и прекрасным занятием, что с современной точки зрения выглядит весьма сомнительным. Приемы платоновского Сократа, в целом, являются скорее софистическими, нежели логико-философскими(философский в смысле соответсвия или стремления к sojo¢n[9]).

 Правда, само это современное, дифференцированное, многоуровневое виденье/прочтение вещей требует критического подхода и не является для нас единственным или аподиктически очевидным. Досократическая мысль пребывает в единстве гордиего узла. Но после “отслоения означающего” ситуация языка приобретает совсем иной характер.

Для классического периода характерно понимание языка в качестве инструмента мысли. Речь и письмо понимались в качестве следов оставленных мыслью[10], следов по отдельности ничего не значащих, обретающих свой смысл лишь посредством констеляции с другими следами[11]. Сами следы условны, конвенциональны. Для этого периода характерным является рождение критического дискурса, тяга к искусственному преобразованию языка по образу и подобию матезиса, и созданию всеобщей грамматики[12].

Забвение вещи и обращение к языку, как самостоятельной реальности, властвующей над миром средств, стало пограничным камнем философии начала 20го века. Язык окончательно отмежевался в новую обособленную структуру. Переворотом в языкознании стал проект Соссюра. Соссюр отвергает релятивизм и размытость языкознания, отталкивающегося от письменных источников, и выстраивает свой проект лингвистики из речевых актов. Сам язык произволен, то что человек выбрал голос, а не язык телесных жестов случайность. «Не языковая речь присуща природе человека, но способность создавать язык, т.е. систему различных знаков.» Лингвистика Соссюра становиться первой наукой внутри новой региональной области науки семиологии, одновременно являсь образцом для всей семиологии. «Таким образом, можно сказать, что совершенно произвольные знаки лучше других осуществляют идеал семиологического процесса; вот почему язык, самая сложная и самая распространенная из систем выражения, есть также и самая характерная из всех; в этом смысле лингвистика может стать общим патроном всей семиологии, хотя язык есть лишь частная система.»[13]

Отныне не человек говорит(и мыслит), прибегая к помощи языка, но – сам язык говорит человеком. Выявляется социальный аспект языка: независимая от индивидуальной воли, языковая деятельность тем не менее, в силу произвольности знака, претерпевает временное воздействие со стороны говорящего коллектива[14]. «Цивилизации и народы оставляют нам в качестве памятников своего мышления не столько тексты, сколько словари и синтаксисы, скорее звуки своих языков, чем слова, которые они произносили, в меньшей мере свои речи, чем то, что сделало их возможными, то есть саму дискурсивность их языка.»[15] Таким образом на первый план выносится социальность языковой природы.

Успехи лингвистики, а главное семиологии, понятия структуры и знака(означаемое/означающее), сделали лингвистику тотемным-фетишем структурализма. Это становление ввергло знак “языка” в инфляцию: языком стали называют любую, – необязательно словесно артикулированную, – знаковую систему. Природа, шум дождя, жесты, лица, маски, скрещеные кинжалы – всё это становится языком, появляются толки даже о языке дельфинов.

Когда всё язык, ничто больше не язык, само это слово теряет свой смысл.

Начинается размывание различий концептов, смыслов, дискурсов – все ввергается в безудержную инфляцию. Знак бессознательного вливается в знак языка, сближаются знаки желания и революции. Подводят не сами концепты или дискурсы/институции дискурсов, будто бы “устаревшие”, требующие “очередного” обновления: подводят сами границы – начала(arch) концептов и дискурсов.

Происходит тотальная трансформация(“которую уже нельзя больше назвать даже «исторической» или «всемирной», потому что она замахивается и на надежность этих обозначений”[16]) “социо-культурного” пространства. Одна за другой гибнут институции классических дискурсов: Бог(Ф. Ницше), рассказчик(В. Беньямин), автор(Р. Барт), человек(Делез), другой, сексуальность, эстетика, политика, экономика(Ж. Бодрийар), история(Ф. Фукуяма). С другой стороны, возвращается интерес к мифологии, реабилитируется понятие предрассудка(Г.-Г. Гадамер), понимание и интерпретация начинают свой путь не от нормальных состояний, как это было в классический период, но от разломов, болезненых и патологических состояний. Фрейд открывает бессознательное, исходя из интерпретации симптоматики невротиков. Хотя, в дальнейшем выясниться, что вся культура по своей сути невротична[17] и зиждиться на стыде[18], тем не менее такое мнение было неприемлемо для классической эпохи XVI-XIX веков. Метод интерпретации от разломов и сломов получил огромную популярность; вглядываться в бездну разлома – метод гуманитарных наук[19]. Вновь вступили в игру понятия произвольного и случайного, набирает силу релятивизм.

Создается впечатление, что целостность ранних систем разрушается изнутри под воздействием какой-то неведомой генетической программы, запрограмированной на включение в определенный момент. Неотвратимый некроз клеток; всё “освобождается”, получает свободу и независимость, одна за другой отслаиваются структуры, ранее не признаваемые за значимые, – тотальная революция.

Книга, символ завершенной целостности и наличности выдыхается; библиотеки разбухают, поток книжных новинок увеличивается до невообразимых размеров, книги пишутся “по энерции”, многим не суждено быть даже прочитанными.

Смерть книги – рождение тотальности текста[20].

“Конец книги” становится point of no return для философии, точкой отсчета “деконструктивного поворота”[21]. Отныне построение законченных целостных (теоретических) систем становится невозможным: их просто засасывает в бездну интегрального. Фронтальное сопротивление, полемика[22] дискурсов уступают свое место подрывной деятельности, криминальной мысли, преступающей диалектику единого и многого. Всякое выступление “в лоб” мгновенно интегрируются в общее пространство гипер-текста. Шпионские страсти “холодной войны” пришли на смену старомодным боевым действиям с их капитальными сражениями и захватом стратегических объектов. Выражаясь языком Ницше, можно сказать, что состязание и игра различных сил остались в прошлом, Ressentiment поглощает и смывает(привлечь заратустру 4книгу).

Но не все осознали эту ситуацию до конца; такие философы как Мишель Фуко[хотя в его случае есть сомнения] и Жиль Делез попадают в ловушку ассимиляции. Делез выстраиваеть новые альтернативные системы, новую логику, логику понуждающую метафизику говорить о сверх-бытии, – до этого момента, область подконтрольную лишь апофатике, – но промахивается мимо цели, не достигает цели по причине наличия последней. Сплав революции и желания – рождение фрейдо-марксизма оказывается фатальным для обоих: различия и тонкости нивелируются в грубый шизофренический поток. Ни психоанализ, ни марксизм, ни их совместный синтез уже не могут выступать альтернативой. Создание концептов и конституирование проблем — продолжение игры в мире и игры мира. Сам Делез признавался, что не видит смысла в преодолении философии[23]. В конце концов самоубийство, выбор в пользу смерти, Делеза явилось логическим финалом его построенией.

Деконструкция не выходит за рамки системы или систем, она осуществляет свои действия и операции внутри, если так еще можно выразиться. Границы внешнего и внутреннего пошатнулись, смерть книги,  единства и целостности затрудняет проведение границ. Ситуация постмодерна возвещает (начало) игры в которую вовлечены все и вся.

На данный момент, мы наблюдаем две возможные стратегии избежания попадания в герменевтический круг. Это афористично-фрагментарное письмо(Бодрийяр), в котором фрагменты афористичны[24], в первоначальном смысле слова, не сводимы в единую систему. И связывающее-вычеркивающий стиль(Деррида), стилус достойный анти-Александра, завязывающего все в единый узел/письмо уходящее от диалектики единого и многого путем вычеркивания.

“Конец книги”, безымянная тотальная трансформация, противящаясь собственной концептуализации, – размывание идеологических и религиозных стереотипов, обращение игры на саму себя – все это не цели деконструкции, но её предпосылки[25].